Я почти уверен, что мои слова ни в ком из вас не
встретят серьезного отклика. Может быть, правильнее
было бы не высказывать суждения, столь далекие от
суждений, которыми живет наш век. Однако я не стану
противостоять искушению, и все-таки расскажу этот,
может на первый взгляд не правдоподобный, случай,
происшедший со мной лично.
Я уверен, что в жизни существует возмездие, не
потому, что мне хочется надеятся на отмщение, а как
человек, на самом деле испытавший неотвратимость
судьбы, подводящей черту под случившимся в нашей
жизни. Но не буду говорить об этом, перейду непос-
редственно к рассказу о трагическом происшествии,
печальный след которого пал тенью на всю мою жизнь.

Фроська тихо вошла в баню и в нерешительности остановилась.
Барин лежал на лавке на животе, и две девки - Наташка и Малашка -
тоже голые, стояли с боков, по очереди ожесточенно хлестали вениками по
раскаленной багрово-розовой спине, блестевшей от пота. Барин блаженно
жмурился, одобрительно крякал при особенно сильном ударе. Наконец, он
подал им знак остановиться и, громко отдуваясь, сел, опустив широко
раздвинутые ноги на пол.
- "Квасу!" - Хрипло крикнул он.
Быстро метнувшись в угол, Наташка подала ему ковш квасу. Напившись,
барин заметил тихо стоявшую у дверей Фроську и поманил ее пальцем.
Медленно переступая босыми ногами по мокрому полу, стыдливо прикрывая
наготу руками, она приблизилась и стала перед ним, опустив глаза. Ей стало
стыдно смотреть на голого барина, стыдно стоять голой перед ним. Она
стыдилась того, что ее без тени смущения разглядывают, стоя рядом две
девки, которые не смущаются своей наготы.

Сквозь сон Эвелин показалось, что откуда-то доносился бой барабанов.
Открыв глаза, она поняла, что барабаны - вовсе не сон, врывающиеся в
спальню звуки с каждой минутой становились все более отчетливыми.
Торжественный марш! Эвелин спрыгнула с кровати и подбежала к окну. В
просвет густой листвы растущего у дома дерева она увидела на плацу,
начинавшемся сразу за лужайкой, солдат, построенных в каре. Что-то
случилось! Но что именно? Чтобы рассмотреть получше, Эвелин нагнулась
вперед...
- Мисс-сахиб Эвелин, что вы делаете? Ведь вы не одеты! А если
кто-нибудь вас увидит?
Эвелин вздрогнула и отвернулась от окна. Из-за барабанного боя она не
услышала, как в комнату вошла Миана, ее няня-туземка.
- Миана, что там случилось? Зачем собрали всех солдат?
- Не надо смотреть, мисс-сахиб, для вас там нет ничего интересного.
Они будут наказывать провинившегося сипая, вот и все дела.
- А в чем его вина? И что же они теперь будут с ним делать? Неужели
расстреляют?

Мы прибыли в Амстердам. Был тихий июльский вечер 1948
года. Мне нарочно приходится указывать год, чтобы вы не
подумали, что все, мною приведеное, вымысел, но об этом
потом.
Итак, Амстердам, лето, вечер, я стою у борта,
облокотившись на леер и смотрю в темнеющие вместе с небом
воды, в которых, как в расплавленном золоте, переливаются
огни большого города. тихий вечер навевает сладкие, манящие
грезы, а незнакомый город обещает много интересного и
увлекательного.
Через час кончается срок моей вахты и я сойду на берег.
Но еще целый час тихого и немного грустного одиночества на
борту опустевшего судна. Из груди невольно вырывается вздох
и почему-то на память приходят слова пошленькой песенки,
которую пела маленькая юркая негритянка в портовом кабачке
на острове Борнео:
- О могучий Бип!
- Ты источник радости
- И сладости.
- Ты мой кумир.

У дверей респектабельного ресторана, выделяясь мрачным выражением
лица на фоне молодых беззаботно-бездумных физиономий, стоял мужчина лет
пятидесяти. Приглядевшись к нему, можно было догадаться, что у него нет
опыта и привычки быть аккуратно одетым и чисто выбритым. Дорогой черный
костюм и модные лакированные туфли смотрелись как-то отдельно от него.
Возможно, это происходило оттого, что небрежное изящество костюма
совершенно не гармонировало с затравленным взглядом бегающих и блуждающих
глаз. Сразу можно было определить несчастного человека, оставалось только
гадать - что привело его сюда, в экстравагантную молодую толпу,
предвкушающую вечерние радости.

Графиня Ирина Румянцева родилась в москве в семье Баскова.
Богатый, шумный, привыкший жить на широкую ногу, он слыл в Москве
хлебосольным малым. Единственную дочь он баловал донельзя. И
казалось впереди жизнь полна радости, но судьба оборвала жизнь
Баскова. Неутешимая в горе вдова тоже не намного пережила его.
Ирине было 16 лет, когда немка, у которой она была на
попечении, выдала ее замуж за графа Румянцева - знаменитого
50-летнего мужчину. Румянцев любил свою молодую жену, но прожил
довольно бурную молодость и, расстратив свой пыл на других
женщин, он уже не мог дать ей все то, что требовалось этой
наивной, с каждым днем все более пылкой натуре. Ирина хандрила, сама
не зная почему. Ее часто мучали головные боли и неясные желания.
Муж как мог, старался развлечь ее: водил ее на собрания, в оперу,
устраивал балы. На одном из таких балов Ирине представили графа
Весенина. Молодой, остроумный, блестящий кавалер, настоящий светский
лев - он с первого взгляда понравился Ирине, да и Ирина ловила
часто на себе его пристальный взгляд.
После этого вечера они как бы случайно встречались в
театре, то на званных вечерах. Но Дмитрий не делал попыток
сблизится с Ириной.

Пробило полночь. Залы графини Галиани еще сверкали тысячами огней.
Оживленные пары носились под звуки опьяняющей музыки. Все блистало
великолепием одежды и украшений. Изящная, полная радушия хозяйка и царица
бала казалось радовалась успеху празднества. Она отвечала приятной улыбкой
на слова, ласки и комплементы, которые рассыпались перед ней в
благодарность за приглашение.
Верный своей привычке наблюдателя, я уже сделал не одну заметку,
выражающую сомнения в достоинствах, приписываемых графине Галиане. Как
светская женщина она была ясна и понятна. Оставалось исследовать ее
нравственность, подойдя с ланцетом анализа к ее сердцу, и тут какое-то
странное чувство неприязни оттолкнуло меня, мешая продолжать исследования.
Я испытал огромные затруднения, пытаясь проникнуть в глубину души
этой женщины, поведение которой ничего не обьясняло. Еще молодая,
красивая, с точки зрения широкго вкуса, эта женщина без родных, близких и
друзей держалась в свете обособленно. Она вела такой роскошный образ
жизни, который едва ли мог быть обеспечен одним состоянием.

Я родилась 1 января 1944 года. Mать умерла едва выпустив меня на
свет. Kак меня выкормили я не знаю. До 6 лет я не знала своего отца. Oн
служил агентом компании "Tиннер" И мотался по всему свету, редко появляясь
дома, да и то чаще по ночам, когда я уже спала.
Oднажды проснувшись утром, я увидела возле своей кровати мужчину. Oн
похлопал меня ладошкой по щеке и ушел.C этих пор он все чаще был дома. Mы
переехали жить в другую квартиру.
Oтец нанял новую экономку, а фрау элкет, воспитавшую меня с
младенческого возраста куда-то отправил. Hовая нянька была молодая,
красивая, веселая. Bыходя к завтраку отец хлопал ее по пышному заду,
тискал за грудь. Hянька смеялась. После завтрака отец уходил на работу.
Hянька, ее звали катрин, убиралась в комнатах, а я ходила гулять на улицу.
Я выросла в одиночестве и не успела подружиться с ребятами. Подруг и
друзей у меня не было.

Мистер Хобс еще раз сверился с записью в блокноте и направился к
особняку. Обширный двор, который был скрыт от посторонних взоров высоким
кирпичным забором, - на воротах этой цитадели была прибита огромная
вывеска: "Частный пансионат для детей-сирот", ул. Пароэль, 14.
- Это, кажется, здесь, - пробурчал мистер Хобс и нажал кнопку звонка.
Пожилая женщина-привратница провела Хобса в дом и представила мадам Сюльбе
- хозяйке дома.
Кабинет мадам Сюльбе был больше похож на будуар светской дамы, чем на
рабочую комнату. На стенах много картин, одна стена зеркальная, широкая
кровать покрыта розовым муаровым одеялом, туалетный столик с духами и
вазами, два кресла, пуф и бюро. На подоконнике стоял магнитофон, но он
как-то выпадал из общего вида и был незаметен. Сама мадам Сюльбе меньше
всего походила на содержательницу бедного пансиона. Эта роскошная молодая
француженка поразила Хобса своей непринужденностью и жизнерадостностью.

Настоящая моя сестра, проживающая в столице, попросила однажды, чтобы
я взял на некоторое время ее дочь Марту к себе на дачу отдохнуть. Марта
была очаровательное существо, прекрасная девочка, великолепный ребенок.
Объем груди ее достаточно велик и заставлял иногда трепетать мое сердце.
Она была красива собой. Ее русые волосы вились на голове, нависая на плечи
и голубые глаза. Марта была чрезвычайно смелой. При встрече со мной она
награждала меня поцелуями, подтягивая меня, чтобы обнять за шею, легкими
нежными руками. Я оставался равнодушным даже тогда, когда она стала моей
жертвой. Она была большая любительница книг. Я часто замечал, что она
долго находится в моей библиотеке. Особенно она увлекалась медициной. Зная
это, я специально подложил анатомический словарь с картинками,
бросающимися в глаза. На следующий день словарь исчез. Тогда я потерял ее
из виду. От служанки я узнал, что Марта в своей комнате готовит уроки и не
велит никого пускать к себе. Я тихонько поднялся наверх, бесшумно открыл
дверь и увидел Марту. Она стояла у окна и держала словарь. Щеки ее горели
лихорадочным огнем, а глаза блестели неестественным блеском. Она
испугалась, и словарь упал к моим ногам. Я поднял словарь, упрекая за
небрежность к книгам, и посадил ее на колени, прижав к себе.