Сквозь сон Эвелин показалось, что откуда-то доносился бой барабанов.
Открыв глаза, она поняла, что барабаны - вовсе не сон, врывающиеся в
спальню звуки с каждой минутой становились все более отчетливыми.
Торжественный марш! Эвелин спрыгнула с кровати и подбежала к окну. В
просвет густой листвы растущего у дома дерева она увидела на плацу,
начинавшемся сразу за лужайкой, солдат, построенных в каре. Что-то
случилось! Но что именно? Чтобы рассмотреть получше, Эвелин нагнулась
вперед...
- Мисс-сахиб Эвелин, что вы делаете? Ведь вы не одеты! А если
кто-нибудь вас увидит?
Эвелин вздрогнула и отвернулась от окна. Из-за барабанного боя она не
услышала, как в комнату вошла Миана, ее няня-туземка.
- Миана, что там случилось? Зачем собрали всех солдат?
- Не надо смотреть, мисс-сахиб, для вас там нет ничего интересного.
Они будут наказывать провинившегося сипая, вот и все дела.
- А в чем его вина? И что же они теперь будут с ним делать? Неужели
расстреляют?
- Нет, нет. Наверное, сержант Фариг прикажет наказать его плетями.
Проступок не так уж серьезен.
- Но что же такого он совершил? Расскажи мне, Миана.
- Хватит об этом, мисс-сахиб. Это не женское дело. Ваша мать будет
сердится, если узнает, что вы суете нос в дела военных. Кстати, мне пора
нести чай. А вы одевайтесь поскорее!
С этими словами располневшая с годами смуглокожая няня, тяжело ступая
по половицам, вышла из небольшой, но со вкусом обставленной комнаты.
Эвелин подождала, пока шаги Мианы стихли в конце коридора. Подойдя к
платяному шкафу, взялась за ручку. В этот момент вновь раздался призывный
грохот барабанов. Эвелин схватила халат, накинула его на ночную рубашку,
подцепила босоножки и тихонько отворила дверь. В коридоре никого. Бесшумно
преодолев его, Эвелин спустилась по лестнице и вышла на свежий утренний
воздух. Остановилась и осмотрелась. И здесь никого. Пригнувшись, она
побежала к густому кустарнику, который тянулся сразу же за калиткой в
невысоком заборе, сложенном из желтых каменных плит. Осторожно раздвинув
ветки, Эвелин увидела парадный плац...
Седьмой Ее Величества Королевы Виктории уланский полк был выстроен в
полном составе. Взоры всех шеренг были обращены к центру плаца, где
высился неотесанный деревянный столб. Здесь стоял сержант-сикх,
отличавшийся могучим телосложением и густой черной бородой. Барабанный бой
усилился. Послышалась отрывистая команда и двое ординарцев вывели из строя
высокого человека, горделивая осанка которого указывала на его
принадлежность к племени тхали. Эвелин видела его впервые. Ростом
незнакомец явно превосходил шесть футов, он был до пояса обнажен, грудь
отливала бронзой в лучах утреннего солнца.
Стражи подвели тхальца вплотную к деревянному столбу, вытянули вперед
его руки и накинули на запястья веревку. Через минуту он был крепко
привязан к столбу, и тут же раздалась новая команда. Барабаны забили в
полную силу. Чернобородый сержант, похожий на индийского Геркулеса, поднял
что-то с земли. Это была знаменитая плеть-"девятихвостка", ее составляли
длинные и тяжелые бичи из кожи, выделанной особым способом. Каждый "хвост"
заканчивался туго скрученным узлом. Говорили, что мало кто может вынести
наказание "девятихвосткой", если за нее берется специалист. А глядя на
сикха-сержанта, можно было ручаться, что он это дело знает...
"Девятихвостка" взвилась высоко в воздух и со свистом рассекла его.
Первый удар обрушился на жертву. Эвелин впилась взглядом в тхальца, но тот
стоял по-прежнему прямо, только прикрыл глаза... Перед каждым ударом
зловещий свист предупреждал, что сейчас твердые как сталь узлы начнут
сдирать кожу и вопьются в мясо. И спина тхальца готовилась к встрече со
страшным бичом, он вздрагивал за долю секунды до соприкосновения с орудием
пытки.
- Двадцать шесть!.. Двадцать семь!
На лице наказываемого не отражались ни боль, ни страдание. Может
быть, он владел секретом йоги, умел отводить от себя любые ощущения, в том
числе и болевые?
- Тридцать три!.. Тридцать четыре!
Вся спина привязанного к столбу человека уже представляла собой
сплошное кровавое месиво, с боков свисали узкие рваные полоски кожи. Не
отрываясь, Эвелин смотрела на происходящее. Сердце ее часто билось.
Человек у столба был несгибаем, жестокая пытка не достигала нужных палачу
результатов...
- Сорок пять!.. Сорок шесть!
Эвелин почувствовала, как на нее накатывает волна страшного
возбуждения. Ей вдруг захотелось, чтобы боль от ударов "девятихвостки"
стала еще мучительнее.
- Быстрее, - прошептала она. - Сильнее!.. Бей его! Сильнее!
Теперь Эвелин ловила каждое движение бича. Прильнув к кустарнику, она
ощутила, как охватившее ее возбуждение сменяется острым дотоле неведомым
удовольствием...
И вдруг тхалец покачнулся. Окровавленное туловище накренилось, ноги
подкосились... Через секунду у столба лежало нечто бесформенное... Но не
безжизненное - издали было видно, как измученное тело то и дело сводили
судороги...
Эвелин закрыла глаза. Ее подташнивало, ноги и руки онемели. Между
ногами почему-то стало мокро. От этого ощущения затошнило еще больше.
Потом надвинулся непонятный страх. Собрав все силы, Эвелин в последний раз
посмотрела на кровоточащее тело и бросилась к дому.


Солнце собиралось садиться. Настенные часы пробили пять раз. Птицы в
саду сбились в суетливые стаи, своим щебетанием возвещая о скорой
прохладе. Послышался удаленный звук горна, предназначенный для солдат Ее
Величества и говорил о завершении очередного дня их службы. Миссис
Элизабет Беллингэм, жена командира полка, торопилась покинуть сад, мелкими
шажками она семенила по посыпанной белым песком дорожке. Чтобы не
запачкать длинную темно-синюю юбку, она аккуратно приподняла ее край и
придерживала в дюйме от земли.
- Эвелин, ты не забыла про сегодняшний вечер? Пора одеваться!
- Она в ванной, мэм-сахиб, - ответила вездесущая Миана.
Когда до Эвелин долетели слова матери, она уже держала в руках
полотенце. Перед ней на деревянном столике стояло небольшое круглое
зеркало. Эвелин внимательно осмотрела свое лицо. В зеркале отразились
большие голубые глаза и маленький, чуть вздернутый нос. Когда-то в детстве
у нее были веснушки, теперь не осталось ни одной. Она приоткрыла рот и
оскалила зубы. Все в порядке. Хотя не совсем - у одного еще в прошлом году
обломился кусочек. Но это незаметно. Эвелин плотно сжала губы, они
показались ей бледными. Чтобы покраснели, надо их немного покусать. Так
хорошо...
Забросив за спину длинные светлые волосы, она взяла зеркало в руку и
поднесла к грудям, снизу, сперва к одной, потом к другой. Критически
посмотрела сверху и осталась довольна: в зеркале отражались почти
идеальные полусферы почти молочного цвета. И в центре каждого - как будто
ягоды лесной земляники... Двигая зеркало вниз, Эвелин опустила его на
уровень живота, а рукой обвела круглое углубление пупка. Сдвинула руку еще
ниже, к пушистому холмику, сплошь покрытому вьющимися золотистыми
волосами. Здесь она заколебалась, бросила быстрый взгляд на дверь, чтобы
убедиться что она закрыта. Вытянула вперед одну ногу и положила на стул,
стоящий рядом со столом. Осторожно поместила зеркало между ногами...
Раздвинула рукой густо заросшие складки больших губ. Когда те открылись,
появились другие, совсем маленькие губки... Эвелин нагнулась и нетерпеливо
заглянула в узкий розовый канал... Еще раз смущенно оглянувшись на дверь,
вдвинула чуть-чуть указательный палец в розовый вход. Тут же испугавшись
вынула его и начала нежно массировать гладкую и влажную плоть. Сначала
движения пальца были круговыми, потом стали продольными, более резкими,
палец своей подушечкой надавливал на алеющую, трепещущую кожу малых губ.
Назад, вниз и обратно - к животу! Снова назад и обратно вверх! Еще! Еще!
Еще! Инстинкт подсказывал Эвелин, что в этих движениях чего-то не хватает.
А что, если потрогать эту маленькую почку, слегка нависающую над входом в
раскрывающуюся глубину, если придавить этот комочек, а потом отпустить...
Как это приятно! Какое наслаждение! А если этому пальцу (он совсем мокрый)
помогать другим?
- Мисс-сахиб Эвелин, вы готовы?
В панике Эвелин выпрямилась, убрала ногу со стула, положила зеркало
на столик.
- Ваша мама ждет вас.
- Да, Миана, зайди пожалуйста. Ты поможешь мне одеться.
Грузная няня, переваливаясь точно утка с боку на бок, вошла в
комнату. В руках она держала новое платье Эвелин, сшитое из оранжевых
кружев. Миана помогла девушке расчесать длинные волосы, вдвоем они
разделили их на два отливавшие золотом крыла, сплели тяжелые косы, которые
уложили на голове в виде короны. Потом няня затянула на Эвелин корсет из
китового уса - это сделало талию девушки удивительно узкой. После этого
Миана поднесла Эвелин нижнюю юбку с накрахмаленным криолином и ловко
надела ее сверху, через голову. Еще три минуты и на Эвелин уже было
бальное кружевное платье. В то время, как Миана, неуклюже шевеля толстыми
пальцами застегивала одну за другой перламутровые пуговицы на спине
воспитанницы, Эвелин решила вернуться к тем вопросам, которые уже задавала
утром.
- Миана, пожалуйста, скажи - за что сегодня наказывали сипая?
- Когда вы перестанете быть такой назойливой, мисс-сахиб? С вашим
любопытством легко можно напроситься на неприятности.
- Но я не спрашиваю ничего особенного. Мне просто интересно.
- Да я толком и не знаю в чем дело. Ведь этот сипай - с севера, а
здесь многие из тех мест пользуются дурной славой.
- Ну и что, что с севера? Чем он провинился?
- Я сказала, что не знаю. Наверное, отказался выполнить какой-нибудь
приказ... Скорее, вам уже пора.
Эвелин вздохнула. В гарнизоне Миана славилась тем, что была в курсе
всех повседневных дел. Что бы ни произошло в семье английского офицера или
в жизни солдат-сипаев, в тот же день это становилось ей известным. И в
общем-то Миане нравилось, когда ее приглашали на чашку чая, чтобы
посплетничать. Но иногда, по непонятными причинам, Миана делалась
неприступной, из нее невозможно было вытянуть ни слова. Эвелин поняла, что
сейчас как раз такой случай и с этим ничего не поделаешь...


Зал, в котором все было готово к танцам, сиял множеством огней. На
эстраде расположился военный оркестр, сегодня он был представлен
музыкантами кавалерийского полка - это было заметно по алым мундирам,
расшитым золотыми галунами. Красавец-дирижер взмахнул палочкой и полились
звуки первого вальса. Женские платья, по большей части выписанные из
Англии, соперничали друг с другом в стремлении не отстать от парижской
моды. Среди блестящих офицерских мундиров попадались клетчатые юбки
шотландцев, забавно выглядевшие над волосатыми ногами...
На расставленных вдоль стен креслах восседали мамаши, не спускавшие
глаз с дочерей, вальсировавших с молодыми офицерами. Женатые офицеры не
танцевали, вместе со старшими командирами они собрались в противоположном
от оркестра конце зала. Смуглокожие слуги лавировали меж ними, ловко держа
на вытянутой руке поднос с фужерами. Однако, наибольшее удовольствие от
бала получали, казалось, те, кто был вне зала. Снаружи, у каждого окна
толпились закутанные в сари женщины, у многих на руках были дети.
Завороженно наблюдали они за непонятным поведением круживших парами белых
людей, расширенные глаза с изумлением вопрошали, как можно прилюдно
предаваться столь интимному ритуалу.
Откинув голову назад, Эвелин танцевала с недавно прибывшим в Индию
лейтенантом. Ей нравился вальс, и она охотно отдавала себя во власть ритма
музыки и крепких рук партнера. Опьяняющий экстаз сделал тело воздушным,
невесомым, ни о чем не хотелось думать, а закрыть глаза и кружиться,
кружиться...
Внезапно Эвелин услышала голос своего отца. Да, это был он. Сейчас
она и ее кавалер были возле группы офицеров, в центре которой стояли
полковник Беллингэм и майор Грэнвилл.
- Что будем делать с сипаем? Ему сегодня здорово досталось? - спросил
Грэнвилл.
- С Абулшером? Вообще-то он неплохой парень. Только, как все эти
тхальцы, слишком уж своевольный. Может заупрямиться и не выполнить приказ.
Но выгонять его не стоит. Он ведь настоящий кудесник по части лошадей. Они
слушаются его, как никого другого. Лучше всего было бы приставить его
конюхом в дом к кому-нибудь из старших офицеров. Может быть, к вам,
Грэнвилл?
- Нет, спасибо, у меня хороший конюх. Но я знаю, что ваша Эвелин
часто ездит верхом по окрестностям. Причем одна. А это небезопасно! Что
если вам взять Абулшера для Эвелин? Он стал бы, как раньше говорили, ее
грумом.
- Гм, пожалуй, это хорошая идея. Завтра же утром поговорю об этом с
Фаригом. Говорят, что на севере, у мусульман, принято относиться к
женщинам с особым почтением. Во всяком случае, собственных жен они так
оберегают, что держат их взаперти.
И оба рассмиялись.
Сердце Эвелин замерло, потом учащенно забилось. С эстрады неслись
последние аккорды очередного танца. Эвелин кивнула лейтенанту, извинилась
и торопливо направилась в сторону дамской туалетной комнаты. Но не вошла
туда, а устремилась к выходу. Притвратник открыл ей дверь и Эвелин вышла в
сад.
Попав из ярко освщенного зала в темноту, она остановилась.
Наступившая ночь полнилась треском цикад и кваканьем древесных лягушек. А
где-то далеко раздавался вой голодной гиены. Понемногу глаза Эвелин
освоились, и она зашагала к конюшням, темневшим за оградой. Пройдя
половину пути, она замедлила шаги. "Что я делаю? Куда иду? К нему? А
зачем? Что я ему скажу?". Но ответов не было, перед глазами стояло
манившее к себе бронзовое тело, вздрагивающая перед каждым ударом бича
спина, стекающие по ней ручейки крови...
За спиной девушки послышались тяжелые шаги. Испуганно оглянувшись,
она узнала Насима, слугу своего отца. Он тоже узнал ее.
- Мисс-сахиб Эвелин, что вы здесь делаете?
- Я... я хочу видеть... Абулшера.
- Абулшера?!
- Да, его. Он теперь будет заниматься моими лошадьми, об этом я и
хотела бы с ним поговорить.
- Зачем вам утруждать себя, мисс-сахиб? Я передам ему все ваши
распоряжения. И прослежу, чтобы все было сделано.
- Нет, мне... мне надо самой. Будь добр, вызови Абулшера сюда.
- Как вами угодно, мисс-сахиб.
Задержав на Эвелин удивленный взгляд, Насим удалился. Она стала
ждать. Времия тянулось томительно долго. Сейчас в Эвелин боролись два
противолаположных желания: броситься бежать отсюда и видеть человека,
притягивавшего к себе, подобно магниту. Танцы еще, конечно, продолжаются.
Там, среди огней и цветов, так уютно... И главное - безопасно. Эвелин уже
сделала шаг, но неведомая сила сковала ее движения. "Господи, как это
глупо. Чего я боюсь? Он всего-навсего слуга. Какая я дура! Надо взять себя
в руки... Господи, пусть он выйдет..."
- Мисс-сахиб...
Голос был тихим, но в ушах Эвелин произнесенное слово прозвучало как
выстрел.
- Вы... ты...
Нужные слова не шли на ум Эвелин. Лицо тхальца выражало недоумение.
- Вы звали меня?
Только теперь Эвелин взглянула на него. Ее удивило, что вблизи
Абулшер оказался еще выше, чем представлялось издали. Тхалец был одет в
длинную белую рубаху навыпуск, она доходила ему до колен. На голове не
было чалмы, черные волосы были коротко подстрижены. Несмотря на темноту,
Эвелин рассмотрела его глаза - зеленые и холодные.
- Вы хотели видеть меня? - повторил тхалец.
- Да... Я... ты будешь моим грумом, и я хочу покататься верхом завтра
утром, еще до завтрака... Так что подготовь Вулкана к половине восьмого. А
себе можешь взять Дэзи.
- Понятно. Будет сделано. Это все, мисс-сахиб?
В заданном вопросе можно было различить замаскированную усмешку.
- Да, все. Но... - она запнулась. - Надеюсь, ты можешь ехать верхом?
- Я не болен.
Эвелин почувствовала, что у нее краснеют щеки. Своим вопросом она
хотела выразить сострадание, а тхалец делал вид, что не понимает этого.
Нахмурив брови, Эвелин промолвила:
- Так что, для тебя это нормально, когда тебя бьют?
Тотчас зеленые глаза остекленели. И даже как будто засветились в
темноте, подобно кошачьим. В какой-то момент Эвелин показалось, что
Абулшер готов ударить ее. Следующая фраза далась ему явно с трудом.
- Это все, мисс-сахиб?
- Да, - прошептала она.
- Я буду ровно в семь тридцать у вашего дома, мисс-са скотина! Я тебе
это припомню! Я научу тебя, как себя нужно вести!" Вдруг Эвелин
сообразила, что грозится точно так же, как ее отец, когда устраивает
очередной разнос туземцам. Это дало ей разрядку. Улыбнувшись, Эвелин пошла
по дорожке, ведущей к зданию, в котором еще полчаса назад она так
безмятежно отдавалась ритму вальса. В дверях парадного входа она
столкнулась с Фрэнсисом.
- Эвелин, ну куда же вы пропали? Ваша матушка вне себя!
- Я ходила к конюхам, чтобы распорядится на счет лошадей на за
скотина! Я тебе это припомню! Я научу тебя, как себя нужно вести!" Вдруг
Эвелин сообразила, что грозится точно так же, как ее отец, когда
устраивает очередной разнос туземцам. Это дало ей разрядку. Улыбнувшись,
Эвелин пошла по дорожке, ведущей к зданию, в котором еще полчаса назад она
так безмятежно отдавалась ритму вальса. В дверях парадного входа она
столкнулась с Фрэнсисом.
- Эвелин, ну куда же вы пропали? Ваша матушка вне себя!
- Я ходила к конюхам, чтобы распорядится на счет лошадей на завтра.
- Но я бы сделал это для вас, надо было только сказать мне. Как вы
можете одна ходить ночью по местам, где живут туземцы? Они не любят, когда
белые интересуются их жизнью. Я уж не говорю, что ваша мама волнуется...
Эвелин увидела, что ее мать как раз спускается с лестницы. Ее лицо не
предвещало ничего хорошего, сейчас разразится скандал.
- Быстро, Фрэнсис, пошли танцевать!
Он понимающе улыбнулся и взял ее под руку.
- Хорошо, Эвелин, но больше вы не делайте так.
И снова она погрузилась в волны музыки... Чувствовала у себя на талии
сильную руку. Опустив веки, представляла себе, что эта рука принадлежит
человеку с зелеными глазами...


Уже целый час они ехали верхом. Эвелин впереди, Абулшер следовал за
ней на почтительном расстоянии. Она плохо выспалась, всю ночь во сне
кто-то гнался за ней. Несколько раз она пробовала заговорить со своим
провожатым, но каждый раз он отвечал вежливо, но односложно. Это злило
Эвелин.
- Поворачиваем обратно, - скомандовала она.
Не говоря ни слова, тхалец развернул свою лошадь. Теперь девушка
видела его спину. Неожиданно Эвелин захотелось замахнуться хлыстом и со
всей силой ударить по белой рубашке - так, чтобы на ней выступила кровь...
- Почему ваши мужчины так плохо относятся к своим женам?
- Почему плохо, мисс-сахиб?
- Они у вас сидят взаперти, у них нет никаких развлечений.
- Это не так, мисс-сахиб. Развлечений у них хватает.
Опять в его словах чувствовалась скрытая усмешка.
- Никакие развлечения не могут заменить свободу, - повысила голос
Эвелин.
Абулшер не ответил. Весь путь до дома они проехали в полном молчании.
У ворот Эвелин спрыгнула на землю, небрежну бросила тхальцу поводья и
кивком головы дала понять, что на сегодня он свободен.



3

Легенда утверждает, что когда Улисс после долгих странствий
возвратился в родную Итаку, то первыми, кто приветствовали его там, были
собаки. Сходными обстоятельствами было ознаменовано возвращение полковника
Беллингэма. Еще до того как часовые на посту у главных гарнизонных ворот
встали по стойке "смирно", дюжина тощих беспородных псов заливистым лаем
известила округу о возвращении миссии из Сахраджа.
Перед прибывшими распахнулись ворота. Первым через них проследовал на
мерине каурой масти сам полковник, за ним, также верхом, - группа младших
офицеров-англичан, а далее прошагали шеренги пеших солдат-туземцев. Все
выглядели усталыми. На парадном плацу процессия остановилась, к полковнику
подошел майор-шотландец:
- Добро пожаловать, сэр. Все прошло успешно?
- Да, спасибо. Есть, правда, одна деталь, но малосущественная. Я
потом расскажу подробно.
Бородатый солдат-сикх схватил лошадь за узду и придержал стремя,
чтобы полковнику было удобней спуститься на землю. Беллингэм кивнул
молодым офицерам, дав понять, что поручает им распустить по казармам
солдат. Ему предстоял доклад генералу, но он решил, что успеет по пути
зайти в клуб офицерского собрания и там выпить чего-нибудь
прохладительного.
Солдаты терпеливо ожидали. Наконец, послышалась команда:
- Вольно! Разойтись!


Эвелин знала, что Абулшер вернулся. Этот день тянулся как никогда
долго. Ей удалось мельком увидеть его вблизи конюшен, и она успела сказать
ему, что придет после ужина, в одиннадцать вечера, на полянку у ручья. Он
не любил, когда Эвелин заранее назначала свидания, но она была уверена,
что отказать ей он не посмеет. И вот уже скоро, через несколько минут, ей
пора идти туда. Эвелин потянулась на кровати. Ожидание близкой встречи
вызвало томительное жжение в месте, которое давно жаждало мужчину...
Она решила посмотреть на себя в зеркало при свете свечи. Поставила
подсвечники по обе стороны от зеркала и стащила через голову рубашку. Ей
всегда нравилось рассматривать свое тело, но после того, как ее жизнь
изменилась, она чаще занималась этим. Ей казалось, что каждое свидание с
Абулшером оставляет на ее теле пусть не очень заметный, но новый след.
Неужели то, что он делал с ее грудью, с ягодицами, с интимными складками
внизу - неужели от этого нет даже слабых отметин?
Но как она ни всматривалась в отражение, никаких изменений обнаружить
не удавалось. По-прежнему удлиненная шея плавно переходит в округлые
плечи... Те же крупные груди, которые при таком освещении кажутся похожими
на две большие груши. Если перемещать свечу то выше, то ниже, тогда тени
от грудей то сокращаются, то удлиняются... Можно выбрать любую форму... И
талия совсем не изменилась - такая же тонкая. Даже, пожалуй, слишком
тонкая - ведь именно ей приходится поддерживать этот объемистый бюст.
Медленно повернувшись, Эвелин осмотрела спину, ровную, с едва
проглядываемыми мышцами, и выпукло-солидные шары ягодиц, подпираемые
сильными и широкими бедрами... И удивительно стройные, длинные ноги.
Конечно, нельзя назвать ее тело абсолютно идеальным. Но идеально
красивые женские тела бывают лишь у мраморных статуй. В ее же теле -
Эвелин теперь знала это - было все, что нужно для любви и гармонии
соединения с мужчиной.
Она поставила подсвечник на стол и взяла маленький керамический
сосуд. Этот сосуд дала ей Миана, в нем была смесь цветочных масел. Миана
сказала, что этими маслами в Индии принято натирать невесту перед первой
брачной ночью.
Отлив чуть-чуть масла в ладонь, Эвелин принялась натирать грудь,
живот, ноги, втирая ароматную жидкость в кожу, от чего она заблестела, как
полированная слоновая кость. Потом Эвелин накинула прямо на голое тело
легкий плащ, завязала волосы узлом и, крадучись, вышла из дома в темноту
ночи.
Абулшер спокойно сидел у ручья, рядом с невысоким цветущим кустом.
Светила луна и было видно, что цветы, сплошь покрывавшие куст, очень
похожи на каллы - в центре каждой широко раскрытой белой чашечки торчал
желтый стержень с красной головкой. Эвелин подошла и села рядом с
тхальцем. Он взглянул на нее и улыбнулся, сверкнув белыми зубами.
- Салам, мисс-сахиб.
- Салам, Абулшер. Как там, в Сахрадже, трудно было?
- Нет. Все кончилось хорошо, хвала Аллаху.
Эвелин выжидала, но он не сделал ни единого движения к ней. По ее
спине пробежали мурашки, еще немного и начнется настоящий озноб. Она
решила сделать первый шаг. Подошла и села к нему на колени. Сцепила руки
вокруг его шеи и притянула к себе, ловя жадным ртом его губы. Но к ее
изумлению, он отдернул голову назад. Их глаза встретились.
- Абулшер, ты что, больше не хочешь меня?
- Я этого не говорил.
- Тогда почему ты отказываешься?
Она хотела спросить: "Почему ты отказываешься поцеловать меня?", но
вдруг сообразила, что он ни разу за все время не поцеловал ее. Знает ли он
вообще слово "поцелуй"? Эта мысль разозлила ее. Изо всей силы она толкнула
его в грудь и навалилась сверху. Некоторое время Абулшер лежал неподвижно,
как будто его чем-то оглушили. Потом взял ее за волосы и столкнул с себя.
За те секунды, пока его тело было под ней, и она прижималась к нему, ее
желание стало неукротимым. В один миг она сбросила плащ. Лучи лунного
света упали на белоснежное тело. Если бы сейчас неподалеку летела птица,
то ей с высоты показалось бы, что там, у ручья, распустилась гигантская
камелия.
Эвелин легла прямо на траву, подняла и развела в стороны ноги, чтобы
Абулшеру был виден палевый мех, прикрывающий вход в нее... Но тхалец
продолжал сидеть, как ни в чем не бывало. Тогда она вскочила и бросилась
на него, осыпая градом ударов... Длинные ногти царапали кожу и одежду. А
ноги стремились обхватить его кольцом.
Сперва он не реагировал, но затем Эвелин почувствовала, как в нем
закипает глухой гнев. Он вновь схватил ее за волосы и стряхнул с себя, как
назойливого щенка. Сбросив, не дал опомниться и лег на нее. И тут же
всадил свой член между дрожащих гладких бедер..
Он даже не снял брюки, просто расстегнул их. В грудь Эвелин вжались
металлические пуговицы его рубашки, они оставили на белой коже отпечатки
гербов Ее Королевского Величества. Тяжелые удары, следующие один за другим
в бешеном ритме, отдавались по всему животу Эвелин, они приносили и
щемящую боль и томящее наслаждение. От каждого удара у молодой женщины
вырывался непроизвольный крик... Абулшер наотмашь ударил ее по лицу.
Толчки замедлились, но теперь за очередным движением следовала звонкая
пощечина и сдавленное ругательство.
- Шлюха!.. Сука!.. Подлая белая сука!
Почувствовав, что по глубоко введенному органу пробежал первый
импульс оргазма, он стремительно извлек его из разгоряченных влажных недр,
подхватил рукой и направил, словно пожарный шланг, в лицо распростертой на
земле Эвелин.


Тропический дождь, как всегда, с самого начала зарядил в полную силу,
струи воды образовали плотный занавес. Тугие капли барабанили по крыше
дома, но они не могли заглушить иные звуки, доносившиеся непонятно откуда.
Слышалась музыка, исполняемая национальным оркестром, и пение множества
женских голосов. Эвелин оторвалась от книги и прислушалась. Миана, которая
сидела рядом и что-то шила, тоже подняла голову.
- Что это за пение, Миана? Сегодня какой-нибудь праздник?
- Нет, мисс-сахиб, это готовят невесту к свадьбе.
- Невесту? А чью?
- Да вот, женится один из тхальцев. А женщины одевают невесту и поют.
Таков свадебный обряд.
- Как интересно! А что, может мы пойдем и посмотрим?
- Хорошо, если вы хотите. Но как же миссис-сахиб? Ей это не
понравится, она будет сердится...
- Мы ненадолго, она не узнает.
Миана тяжело поднялась, надела на голову повязку и приготовила зонтик
для Эвелин.
Пройдя через парк, они пересекли площадь и оказались у ограды,
тянувшейся вдоль приземистых жилищ туземцев. Пока они шли, дождь перестал,
выглянуло солнце. Дом, где готовились к свадьбе, отыскать было нетрудно,
оттуда неслось нескончаемое пение. Они вошли прямо в прямоугольный двор,
переполненный женщинами. Эвелин едва не зажмурилась от пестроты окружавших
ее красок. Здесь, как на палитре художника, смешалось множество цветов и
оттенков - зеленые и оливковые, желтые и шафрановые, красные и багровые,
синие и голубые сари женщин ярко светились на уже сиявшем вовсю солнце.
Темная кожа блестела - для подобного события ни одна женщина не пожалела
масла. Эвелин удивилась, заметив, что на нее не обращают внимания. Женщины
радовались редкому случаю побыть вместе, оторвавшись от домашних забот.
В центре двора женщины стояли в кругу, их монотонное пение доносилось
даже до домов англичан. Они задавали себе ритм, ударяя по инструментам,
сделанным из старых медных кастрюль. Эти женщины отличались от остальных,
они были высокими и худыми, их волосы и глаза были гораздо светлее, а носы
имели горбинку. Это были мусульманки из северных племен - тхали, махсуди,
африди...
В центре мусульманок сидела невеста. На ней была спускавшаяся до
земли богато расшитая золотом юбка и белая с длинными рукавами кофта,
доходившая до колен. Голова и плечи были укутаны красной шелковой шалью,
украшенной узорами из серебряных нитей. Ладони и ступни невесты были
выкрашены в оранжевый цвет.
У входа во двор раздались громкие мужские голоса. Взметнулись десятки
рук и каждое женское лицо, как по команде, закрылось чадрой. Двое вошедших
мужчин несли сделанный из бамбуковых палок паланкин. Женщины перестали
петь и расступились, чтобы дать дорогу. Мужчины поставили паланкин на
землю, подняли невесту, посадили на устроенную внутри скамеечку и
задернули занавески. Перед тем, как невеста оказалась спрятанной от
посторонних взглядов, Эвелин на мгновение встретилась с ней глазами. Это
были широко раскрытые глаза обиженного и напуганного ребенка.
Центр двора опустел. Женщины отступили к стенам и притихли.
Послышались новые звуки, на этот раз - бой приближающихся барабанов.
- Жених идет, - прошептала Миана на ухо Эвелин.
Сначала появился оркестр, музыканты одновременно играли и
пританцовывали. Потом все увидели отца невесты - высокого бородача, на
голове у него была большая ярко-синяя чалма. За ним следовали все
родственники-мужчины невесты. И, наконец, верхом на коне въехал жених в
белом одеянии.
Эвелин от удивления раскрыла рот. На коне был Абулшер! Повернувшись к
Миане, она вскрикнула:
- Но ведь это мой грум! Ведь он уже женат!
- Да, женат, мисс-сахиб. Но, во-первых, у этих мусульман есть закон,
по которому мужчина может иметь несколько жен. А, во-вторых, его первая
жена не смогла родить ему ребенка. Вот он и берет вторую.
Эвелин сделала шаг в сторону, за спину высокой женщины в красном
сари. Она не хотела, чтобы Абулшер видел ее здесь. Продолжая смотреть на
жениха, она представила, как через несколько часов, ночью,
тринадцатилетняя девочка будет содрогаться под тяжестью мужского тела,
кричать от боли и испуга...
Двое мужчин подняли паланкин и присоединились к процессии. За ними
пошли родственницы невесты, они несли приданое. Посуда, белье, одежда,
куски тканей, мешки с овечьей шерстью - все выставлялось напоказ, чтобы
все могли судить о достатке дома, который покидает невеста.
- Миана, а куда они сейчас пойдут?
- Сейчас они сделают круг по поселку, затем пойдут к дому жениха,
оставят там невесту и сложат приданое. Потом вернуться сюда, в этом дворе
будут накрыты столы. И начнется... Все ночь не дадут спать.
Многие из индусов не очень-то жалуют мусульман с севера. Миана
относилась к их числу. Она уже готова была начать свою критику
мусульманских обычаев, но вспомнила, что ей может попасть от миссис
Беллингэм, ведь они с Эвелин отсутствовали уже более часа. Миана
заторопилась домой.
Эвелин послушно поплелась за ней. Она должна видеть его сегодня! Она
не могла отделаться от воображаемой сцены лишения невинности, которая
разыгралась в ее воображении во всех деталях... Как свирепый тигр,
набросится тхалец на бедного ребенка, который в ужасе будет звать на
помощь... Да, но и Эвелин была девственницей в тот первый день... И как
быстро потом страх и боль сменились совсем другими чувствами! Именно от
него она научилась замедлять или, напротив, ускорять приближение
остро-сладких мгновений, за которые теперь готова отдать все на свете...
- Миана, знаешь что... Давай зайдем в дом к жениху... Надо ведь им
что-то подарить на свадьбу. Все-таки он не чужой в нашем доме... И за
лошадьми смотрит, как полагается.
- Ваши родители наверняка сделают ему подарок. А вы, мисс-сахиб, если
хотите, можете дать ему пару рупий, этого будет вполне достаточно.
- Нет, Миана, я вот что подумала... Я подарю ему... Нет, не ему, а
его новой жене отрез шелка. Голубого, с синими цветами... Помнишь?
- Это уж слишком! Зачем такая красота этим дикарям?
Миана снова заворчала, в адрес тхальцев полился поток нелестных слов.
Но Эвелин их не слышала, она бежала за подарком.
Невесту уже доставили в дом Абулшера и посадили в ту самую темную
комнатку-спальню. На веранде собрались женщины, они болтали, отвернувшись
от мужчин и приоткрыв лица. Мужчины же заполнили двор, они подшучивали над
женихом, то и дело раздавались взрывы хохота. Абулшер был среди них, он не
смеялся, шутки как будто касались кого-то другого.
Когда Эвелин подошла, все замолчали. Абулшер встал и, прижав руку к
груди, вежливо поклонился.
- Добро пожаловать, мисс-сахиб.
Эвелин протянула пакет с дорогой тканью и сказала, что это - подарок
для новой жены. Он не успел ответить, как послышались возгласы одобрения.
Всем присутствующим явно понравился жест молодой английской леди. Абулшер
поблагодарил ее, широко улыбнувшись. Однако глаза его были настороже - он
догадывался, что за поступком Эвелин скрыто что-то еще.
- Можно взглянуть на невесту?
Абулшер заколебался, но тут вперед выступил отец невесты. Он,
безусловно, был польщен подарком.
- Да, да, конечно, мисс-сахиб. Абулшер, пусть мисс-сахиб посмотрит на
мою дочь.
Не сказав ни слова, Абулшер провел Эвелин в комнату, где на той самой
кровати, которая совсем недавно сотрясалась от необузданных судорог их
сплетенных тел, сидела девочка-невеста.
Эвелин повернулась к нему, на ее лице уже не было улыбки. Она
проронила лишь одно слово:
- Сегодня.
Это было сказано по-английски и прозвучало не как приказ, а просто
как утверждение. Он посмотрел на нее так, как будто ничего не понял.
Эвелин показала на себя пальцем и повторила:
- Сегодня.
Теперь он засмеялся. Пожал плечами, показал на девочку, потом на
Эвелин, и равнодушно ответил:
- Сегодня.
Эвелин вышла из комнаты, ей стало не по себе от его
снисходительности. Как можно быстрее она прошла через толпу гостей, не
обращая внимания на их приветствия.
По дороге она кусала губы от возмущения и унижения. Всегда ей
приходится просить его... Даже умолять... И все-таки ее поступок не был
напрасным - она добилась, чего хотела. Сегодня он сравнит покорность
устрашенной девочки с призывной податливостью зрелой женщины.
Эвелин еще раз представила бьющееся на брачном ложе тонкое,
недоразвитое тело, изо всех сил сопротивляющееся грубому, стремящемуся
разорвать ее органу... А она... Она, напротив, примет его целиком, браслет
ее ждущего лона разомкнется мягко, без малейших усилий... А ощутив себя
заполненным, вновь сомкнется и будет упиваться своим владением...


Полковник снял мундир. Вечер был душным, вроде бы собиралась гроза.
Он взглянул на небо, ожидая увидеть сгущающиеся тучи, но их не было, небо
усеивали яркие звезды. Миссис Беллингэм сидела в гостиной и раскладывала
свой любимый пасьянс "Могила Наполеона". Полковник вздохнул. Опять та же
проблема: чем заполнить вечер? С женой у него было мало общего, они редко
беседовали, разве что о воспитании дочери и мелких делах, касающихся
прислуги. Как же убить эти оставшиеся перед сном часы? Он снова посмотрел
на небо. И произнес так, чтобы жена услышала эту привычную фразу:
- Я пошел в офицерский клуб.
Миссис Беллингэм, поглощенная картами, кивнула. Полковник оделся,
пригладил рукой волосы и вышел, не забыв по пути постучать к Миане и
сказать ей, чтобы она поднялась в гостиную и посидела с миссис Беллингэм.
Посвежело, духота спала, вечер был чудесным. Солнце давно село, но на
западе еще сохранилась великолепная картина чередования многоцветных
полос, от ярко-оранжевых до густо-синих. Звезды не мерцали, а горели так,
как это бывает только на юге, на них хотелось смотреть долго, не
отрываясь...
Мистер Беллингэм стоял, наслаждаясь покоем и полной грудью вдыхал
чистый воздух. Он привязался и привык к этой стране и знал, что ему, как и
многим англичанам, будет нелегко вернуться на родину, что ностальгия по
Индии будет преследовать его до последних дней...
Вечер был настолько хорош, что полковник решил не сразу идти к клубу,
а сначала немного прогуляться. Он сознательно выбрал не кратчайший путь, а
направился в сторону полигона для кавалерийских маневров. Он не умел
ходить медленно, но с возрастом быстрый шаг стал вызывать одышку. Минут
через двадцать пришлось остановиться и перевести дыхание. Кроме того,
неожиданно возникла необходимость справить малую нужду. Остановившись,
полковник осмотрелся, убедился в своем полном одиночестве и, хотя это было
совершенно излишним, приблизился к кустам...
Наступило облегчение. Вдруг он услышал, что где-то рядом, в кустах
или за ними кто-то возится. Он привстал на цыпочки, чтобы заглянуть поверх
ветвей, ожидая увидеть зверя, может быть даже, довольно крупного. Но то,
что он увидел, заставило его остолбенеть от изумления.
Сразу за кустом, на траве, ярко освещаемые только что взошедшей
луной, лежали два обнаженных тела - одно белое, другое темное. Беллингэм
перестал дышать, чтобы не выдать свое присутствие.
Белые ноги, оказавшиеся женскими, охватывали темные бедра мужчины. Их
движения не оставляли ни малейшего сомнения в том, что происходило. Вот
мужчина сдвинулся, и взгляду полковника открылось женское естество, над
которым нависала роскошная шевелюра золотистых волос.
Полковник вздрогнул, его рука машинально потянулась к пуговицам
ширинки, но тут до него дошло, что его фаллос все еще свисает наружу из
прорези в бриджах.
В это время смуглая рука протянулась к кусту, на котором росли цветы,
похожие на каллы. Цветки уже закрылись на ночь, плотные белые лепестки
поблескивали, отражая лунные лучи. Рука сорвала один цветок и мужчина
удалил один за другим все лепестки. Остался один длинный
желтовато-оранжевый столбик-тычинка с алой головкой наверху. Беллингэм
подумал, что он поразительно похож на мужской член...
Темнокожая рука поднесла то, что осталось от цветка, к бесстыдно
разверзнутым интимным устам женщины и дотронулась его верхушкой до
глянцевой плоти, имевшей цвет коралла. В ответ крепкие бело-атласные бедра
раздвинулись еще шире, подманивая ближе упругую и гибкую палочку цветка,
еще не осознавая, что именно они хотят втянуть в себя. Рука с тычинкой еще
подразнила набухшие губы, а потом с силой всадила палочку, как пробку в
узкое горлышко бутылки... Из кустов донеслись громкие стоны женщины,
упивающейся наслаждением...
Полковник Беллингэм продолжал стоять приросшим к земле, его лоб
покрылся испариной. Он был так близко от занимающейся любовью пары, что
мог рассмотреть каждый волосок на холмике в нижней части женского живота.
Неожиданно он почувствовал боль и посмотрел вниз. Он увидел, что его
половой член уже не висит безжизненно, а, возбудившись и вытянувшись
вперед, наткнулся на колючую ветку. Надо было спрятать его в брюки и
правая рука полковника уже собиралась это сделать. Но вместо этого,
отказываясь подчиниться здравому смыслу, она сжала восставший орган и
принялась двигать его вверх и вниз...
Тычинка тропического цветка без устали скользила по раскрасневшемуся
вместилищу, то скрываясь в глубине, то вновь выныривая на свет луны. Из
рубиновых губ меж бедер сочилась белая тягучая струйка. Вдруг мужская рука
отбросила пропитанную женским секретом тычинку, но пальцы удерживали вход
меж губ раскрытым. Голова мужчины склонилась и набросилась на заветный
плод так, как голодная собака кидается на кусок брошенного ей мяса.
Рука полковника работала все быстрее, фаллос в образованном
вспотевшей ладонью тоннеле вот-вот должен был получить то, чего он был
лишен в течении долгих месяцев...
Мужчина оторвался от женских прелестей. Его, возможно, стали
раздражать слишком уж громкие, похожие на звериные, стоны, доносившиеся
из-за полога зеленых ветвей. Темнокожий мужчина поднял голову и посмотрел
в сторону скрытого плотными зарослями случайного свидетеля любовного акта.
Шок от наступившего оргазма потряс полковника, но сейчас же за ним
появилось отвращение, доходящее до тошноты. Он брезгливо стряхнул густые
капли на землю, вытер о листья руку и тщательно застегнул штаны. Еще
немного и его вырвет. Непреодолимая сила погнала полковника прочь от этого
места.
Мистера Беллингэма тошнило не только от брезгливости, но и от ярости,
вызванной тем, что он узнал мужчину. Это был Абулшер.


Беллингэм сидел в своем служебном кабинете. Полковник был очень
мрачен - он всю ночь не сомкнул глаз. Он чувствовал себя старым и больным.
Заниматься разложенными на письменном столе бумагами не было никакого
желания. Он поднялся и в раздражении заходил по кабинету.
С одной стороны, этого тхальца надо судить, причем военно-полевым
судом. И приговор будет суровым. Да, но с другой стороны, здесь и речи
быть не может об изнасиловании белой женщины. Полковник сам видел эти
призывно раскрывшиеся белые ляжки. Какое уж тут изнасилование... Полковник
пожалел, что, повинуясь эмоциям, ушел вчера, не увидев лица этой женщины.
Но тогда нужно говорить о составе какого-то иного преступления. А
если засудить без вины, то неизвестно, как поведут себя его соплеменники.
Вполне возможно, что поднимут бунт. Или убьют в отместку несколько
англичан. А кто будет отвечать? Ну и задача! Полковник тяжело вздохнул и
опустился в кресло.
В дверь тихо постучали.
- Да, кто там?
Вошел ординарец. По его мундиру было видно, что он из полка гуркских
стрелков. Ординарец отдал честь и доложил:
- Вызванный вами Абулшер Джалис явился, сэр.
- Пусть войдет.
Беллингэм выпрямился и принял торжественно-парадный вид, как будто
его сейчас будут фотографировать. Он знал, что на фотографиях получается
весьма и весьма серьезным.
Ординарец посторонился, чтобы пропустить в дверь тхальца.
- Ты можешь быть свободным, Шастри.
Невысокий ординарец щелкнул каблуками, козырнул и сделал поворот
кругом. Полковник остался один на один с Абулшером. Некоторое время они
молчали. Затем Беллингэм начал:
- Абулшер, я должен поговорить с тобой о важном деле. Откровенно
говоря, мне трудно это высказывать. Ты был хорошим грумом, и я не
сомневался, что так и будет продолжаться. Однако обстоятельства вынуждают
меня поступать по всей строгости. Ты знаешь наши законы - не все, конечно,
но главные. А я знаю про законы вашего народа. У законов Ее Королевского
Величества и у тех законов, по которым живет ваш народ, есть немало
общего. Так вот, дело в том, что ты... ты знаешь об этом... ты нарушил
закон. Как наш, так и ваш. Следовательно, теперь ты должен понести
наказание.
Тхалец не шелохнулся.
Полковник продолжил:
- Как ваши, так и наши законы не разрешают соединяться друг с другом
людям, принадлежащим к разным расам. Этот закон действует давно, с тех
пор, как мы появились здесь. Ваш народ уважает его. У твоего народа, я
знаю, считается тяжелым грехом, если кто-нибудь решит смешать свою кровь с
кровью белого человека.
Лицо Абулшера оставалось бесстрастным.
- Мне стало известно, что ты обесчестил белую женщину. Правда,
справедливости ради, я должен добавить, что это не только твое
преступление. Белая леди тоже виновна, ее вину смогут доказать. Мы
вынуждены принять меры, чтобы избавить свое общество от этого позора. Это
для нас, как раковая опухоль, мы обязаны ее удалить.
Беллингэм перевел дух.
- Теперь слушай внимательно. Я обещаю тебе, что если ты назовешь ее
имя, я постараюсь смягчить то наказание, которое тебя ожидает. Скажи мне -
кто эта женщина?!
Глядя прямо в глаза полковнику, Абулшер промолвил:
- Сахиб, я не могу.
Полковник вспыхнул. Сколько раз он убеждался в том, что с этими
людьми бесполезно разговаривать!
- Абулшер, я приказываю тебе назвать ее имя!
Тхалец не отвечал.
Полковник встал и нервно прошелся до окна и обратно.
- Ты женился во второй раз, у тебя будет ребенок. Если ты не скажешь,
кто была та женщина, тебя выгонят со службы. У тебя не будет денег, твоя
семья будет голодать, как тысячи других туземцев. Неужели ты не понимаешь?
- Значит, так будет угодно Аллаху.
Он уже смотрел на полковника без особого почтения, даже с некоторой
дерзостью.
На Беллингэма накатил приступ безудержного гнева.
- Шакал! Так-то ты отвечаешь на мою доброту! Говорю тебе еще раз: мне
нужно ее имя!
Абулшер отвел глаза и склонил голову, но ничего не сказал.
Полковник, вне себя от ярости, подбежал к стене, схватил висящую там
саблю, выдернул ее из ножен и плашмя ударил ею тхальца по щеке.
- Говори! - заорал Беллингэм.
Абулшер стоял молча, потупив голову.
Полковник сел за свой стол и дрожащей от гнева рукой начал писать.
- Если ты не покинешь гарнизон в течении ближайших четырех часов, и
если к концу этого дня ты будешь еще в Саргохабаде, то будешь расстрелян
без всякого суда. Я имею право так поступить и клянусь, что так и будет!
Шастри!
Ординарец вбежал в кабинет.
- Этот человек уволен со службы. Вот приказ об этом. Проследи, чтобы
он убрался из гарнизона не позже, чем через четыре часа. И еще проследи,
чтобы он ни с кем, кроме своей семьи, не общался за это время. Он - под
арестом.
Абулшер поклонился и проговорил:
- Как будет угодно Аллаху. Аллах велик!
Сопровождаемый ординарцем, он вышел.
Полковник долго не мог успокоиться. Перед ним вновь и вновь
появлялась картина - голова мужчины-туземца припавшая, как будто к
сулящему утоление жажды источнику, к раскрытой розовевшей щели меж бедрами
белой женщины. Женщины, про которую ему так и не удалось ничего выведать.
И которая, как он считал, бросила тень на всех женщин Великобритании.
И опять он почувствовал себя утомленным и сильно постаревшим.



4

Выйдя из дома, Эвелин подтянула длинные шевровые голенища сапог,
предназначенных для верховой езды, и медленно пошла в сторону ворот. Весь
день она помогала матери, затеявшей менять обивку стен в гостиной, и
сейчас думала, как хорошо будет проскакать несколько миль.
Заметив, что лошади уже приведены, Эвелин ускорила шаги, но вдруг
замерла на месте. Не Абулшер, а кто-то другой держал под уздцы Вулкана и
Дэзи. Холодок тревоги пробежал по ее спине. Почему его нет? Что-то
случилось? Приблизившись к незнакомому ей индусу, она спросила:
- А что, Абулшер заболел?
- Нет, мисс-сахиб, он уехал.
- Уехал?
- Да, сегодня, мисс-сахиб. Часа три назад.
- А когда он вернется?
- Его здесь больше не будет, мисс-сахиб. Он уехал насовсем.
Возвратился к себе на родину.
Эвелин подумала, что сейчас, наверное, она первый раз в жизни упадет
в обморок. Машинально она взяла в руку поводья, вставила ногу в стремя, но
остановилась.
- Вам плохо, мисс-сахиб?
Голос слуги вывел ее из оцепенения. Ничего не ответив, Эвелин
вскочила на коня и пустила его в галоп.
Индус, который должен был ее сопровождать, с удивлением глядел вслед
удаляющейся всаднице, соображая, что ему предпринять.
Лишь через полчаса ему удалось догнать ее.


За обедом Эвелин спросила отца, почему у нее новый грум.
Полковник Беллингэм сердито пожал плечами:
- У Абулшера какие-то семейные дела. Мне доложили об его отъезде. Я
всегда говорил, что на мусульман из северных племен не следует полагаться.
Они могут исправно служить и хорошо работать в течение нескольких лет, а
потом вот так исчезают. Они никогда не бывают по-настоящему верны нам,
англичанам. А вот своему народу, своему племени каждый из них будет верен
всегда.
Эвелин слушала, а глаза ее наполнялись слезами. Чтобы скрыть это, она
наклонилась над тарелкой, хотя та была уже пуста.
Да, действительно, у этих людей своеобразное понятие о верности. Она
отдала ему все... Где он еще видел, чтобы белая женщина вела себя так с
туземцем? А был ли он ей благодарен? Уехал, не попрощавшись, не сказав ей
ни единого слова...
Как только стемнело, Эвелин легла в постель, но сон не шел к ней. Она
лежала с закрытыми глазами и представляла себе, что ее ждет. Ухаживания
молодых офицеров, из которых никто не нравился ей. Неизбежное
замужество... Супружеская жизнь с нелюбимым мужем... Дети от него... Она
вспомнила, как могучие руки тхальца обхватывали сзади ее ягодицы и
прижимали к себе, как от этого его уже и так до предела введенный член
проникал в ее лоно еще глубже... Как от этого в глубине ее тела возникала
боль, которая была упоительно сладкой...
Да, он часто вел себя с ней, как неистовый дикарь. Да, она то и дело
чувствовала себя жертвой в его хищных лапах. Но как раз в этой первобытной
неистовости она и нуждалась. И была готова добровольно жертвовать собой.
Женская интуиция говорила Эвелин, что не все еще потеряно, что он еще
будет с ней... Но для этого ей необходимо принять решение... Решение,
которое захлопнет за ней дверь всей ее прежней жизни. Придется проститься
со всем, что ее окружает, к чему она привыкла. Готова ли она к этому?
А чего, собственно, ей жалеть? Пожалуй, единственное, что достойно
сожаления, так это безмятежные дни ее далекого-далекого детства...
Поток детских воспоминаний нахлынул на Эвелин, она заплакала. Вскоре
всхлипы затихли - она уснула.


На следующее утро Эвелин проснулась очень рано. Она хорошо выспалась
и ощущала прилив сил. Одела костюм для верховой езды, положила в
просторный карман несколько бисквитов. Она не стала писать никакой записки
родителям, а просто вышла из дома, сознавая, что уходит также и из их
жизни...
Она не ожидала, что удастся уйти так легко. Она понятия не имела,
куда ей идти. Но она почему-то была уверена, что стоит ей выйти за пределы
военного городка, как любой из встреченных мусульман-туземцев поможет ей
найти дорогу к Абулшеру.
Эвелин спокойно шла по грязной дороге, с любопытством оглядывая
попадавшихся навстречу женщин, спешивших на рынок. На голове они несли
тяжелые корзины, почти у всех лица были закрыты.
Эвелин была довольна собой, своим решением. С каждым шагом она
отдалялась от людей, которые стали теперь чужими.
Утреннюю тишину прорезал далекий звук трубы. Сигнал "подъем" в
гарнизоне. Отец, наверное, уже встал и побрился. А мать, конечно, спит...
Шоссе вывело Эвелин на перекресток. Перед ней были теперь три дороги.
Сориентировавшись по солнцу, она выбрала ту, которая шла на север.
Она шла уже несколько часов. Солнце поднялось высоко над горизонтом и
палило в полную силу. Эвелин решила остановиться и отдохнуть, пока не
спадет жара. Она не чувствовала ни голода, ни страха, лишь какое-то
странное возбуждение. Сейчас она не думала ни об отце, ни о матери, ни
даже об Абулшере. Ее переполняло чувство свободы. Ведь впервые в жизни она
ни от кого и ни от чего не зависела.
Она отыскала среди густых кустов тенистое место и присела. Сейчас она
наслаждалась одиночеством. Закинув руки за голову, она задремала...
- Эвелин! Эвелин! Где вы?
Она вздрогнула. Голос был где-то совсем близко. Спрятаться или
бежать?
- Эвелин, не прячьтесь. Я все равно вас найду. Где вы?
Это был Фрэнсис. Эвелин захотелось крикнуть, чтобы он убирался
отсюда. Как он узнал, где она может быть?
Сухие ветки подламывались под тяжестью копыт лошади всего в
нескольких шагах от нее.
- Эвелин, выходите. Ну, пожалуйста. Со мной никого нет, я один.
Эвелин глубоко вздохнула. Прошлая жизнь отступила от нее настолько,
что она была неспособна отвечать этому человеку. Она сидела, не двигаясь.
- Эвелин! Ответьте мне!
Наконец, он ее увидел. Она сидела под ветвистым деревом, костюм цвета
хаки гармонировал с окружающей зеленью, золотистые волосы рассыпались по
плечам. Она не попыталась бежать, даже не поднялась с места.
- Эвелин, почему вы не откликались? Слава Богу, я вас нашел. Что вы
здесь делаете?
Она не отвечала. Фрэнсис спрыгнул с лошади, подошел к ней и взял за
руку.
- Не трогайте меня!
Он не узнал ее голоса, таким он был злым.
- Эвелин...
Она не ответила, но встала и прислонилась спиной к дереву.
- Эвелин, в чем дело?
- Как ты меня нашел? Кто тебе сказал?
- Один из солдат-индусов видел, как ты выходила... Эвелин, почему ты
ушла? Ты даже не подозреваешь, что с тобой может произойти. Нам, белым,
опасно поодиночке отходить далеко от гарнизона.
Эвелин посмотрела на него так, как будто видела впервые.
- Фрэнсис, тебе надо ехать обратно. Я не вернусь.
От удивления он не находил слов. Она продолжала:
- Я советую тебе никому не говорить, что ты меня разыскал.
Возвращайся и забудь, что ты меня здесь видел.
- Эвелин, милая, будь же благоразумной! Что с тобой происходит?
Эвелин рассмеялась. Какая пропасть между ней и этим человеком. Как
все-таки хорошо быть свободной!
- Эвелин, я люблю тебя. Ты знаешь это. Я всегда буду считать тебя
своей невестой. Чтобы ты в конце концов не сказала мне, все равно ты -
единственная женщина, которая... которую я могу представить в будущем, как
мать моих детей.
Неудержимый смех овладел Эвелин. Она зашлась смехом, как в истерике,
не в силах произнести ни слова.
- Эвелин!
Он схватил ее за плечи и сильно встряхнул. Смех прекратился, ее лицо
стало серьезным.
- Кретин ты! Идиот!
- Эвелин!
В его голосе слышалась обида.
- Значит, ты смотришь на меня, как на мать твоих детей! Так вот, я
скажу тебе... Пусть лучше у меня будет ребенок от первого встречного, чем
от тебя! Чего уж тут говорить о детях!
Фрэнсису показалось, что рушится окружающий мир. Вне себя от
полученных оскорблений, он ударил Эвелин по щеке. Но сразу опомнился и
принялся униженно извиняться:
- Эвелин, прости меня. Я не должен был... Прости... Но как ты можешь
говорить такое?
Она почувствовала, что уже устала от этой сцены.
- Поезжай домой, Фрэнсис. Я остаюсь здесь. Я твердо решила, что не
вернусь. И прошу тебя, не уговаривай меня.
- Но куда ты пойдешь?
Эвелин знала, что еще немного и она может потерять контроль над
собой.
- Пожалуйста, уезжай, Фрэнсис.
- Эвелин, дорогая...
С быстротой молнии она вырвала хлыст из его рук, размахнулась и
стеганула его по лицу.
- Что ты делаешь? Подлая сука!
- Да, сука. Тебе хочется знать, куда я иду... Пожалуйста, я скажу! Я
иду к Абулшеру. Ты знаешь, кто он? Он - мой любовник!
Лицо Фрэнсиса исказилось. Эвелин продолжала кричать:
- Ты не мужчина, Фрэнсис! Может быть, ты считаешь себя настоящим
джентльменом, но ты - не мужчина! Ты слизняк и импотент!
Она быстро расстегнула жакет, спустила лямки рубашки и выставила
грудь. Подперев груди руками, чтобы соски их нацелились прямо на Фрэнсиса,
она, совсем уже в истерике, завопила:
- Вот, можешь смотреть! Скажешь, что это неприлично? Что так не
поступают настоящие леди? А мне плевать на ваши правила! Что хочу, то и
буду делать! Понял ты, безмозглый идиот?
Забывшись в крике, она не заметила, как он подступил к ней и ударил
кулаком по скуле. Она упала, стукнувшись головой о ствол дерева.
Фрэнсис прошипел:
- Ты - продажная девка! Проститутка! Я покажу тебе!
Он содрал с нее жакет и юбку. В руках у него оказался кинжал. Орудуя
им, он изрезал нижнюю рубашку и распорол штаны. Стряхнул оставшиеся от
белья лохмотья...
К Фрэнсису вернулось спокойствие. Он скомандовал:
- Вставай!
Он тоже поднялся и выставил вперед кинжал.
- Иди к тому камню.
Обнаженная Эвелин направилась к указанному месту, он следовал за ней.
При ходьбе ее крепкие бедра соблазнительно покачивались.
- Ложись!
Она легла на траву. Машинально отставила друг от друга колени. Этот
жест словно наэлектризовал Фрэнсиса. Он бросился на Эвелин, она отчаянно
сопротивлялась. Вдвоем они покатились по траве, точно сцепившиеся борцы.
Он подмял ее под себя, несколько раз ударил кулаком в грудь. Потом
подхватил выпавший кинжал и, угрожая им, приказал не шевелиться. Эвелин
стало страшно. Холодная сталь угрожающе блестела на солнце.
Фрэнсис вытащил из кармана тонкие перчатки, которые он надевал садясь
на коня. Натянув правую перчатку, распорядился:
- Раздвинь ноги!
Эвелин повиновалась. Рукой в лайковой коже он грубо развел
подрагивающие бедра и надавил пальцем в трепетную складку кожи. Встал на
колени и стал жадно смотреть, как под нажатием пальца приоткрывается вход
в узкий тоннель. Он не мог оторваться от искушающего вида влажных
коралловых, как будто зевающих губ...
При мысли о том, что здесь в этом самом месте совсем недавно был
другой мужчина, ему захотелось причинить боль этому бесстыжему зеву. Он
ударил прямо в середину...
Эвелин взвизгнула и судорожно стиснула колени, чтобы защититься от
новых ударов. Однако, его руки оказались сильнее ее ног, он вновь растащил
их и принялся, не помня себя, хлестать ее по самому чувствительному месту.
Ей удалось привстать, она попыталась оттолкнуть его. Но он ухватил ее руку
и заломил за спину. Толчком ноги перевернул на живот.
Фрэнсис тяжело дышал и вдруг начал всхлипывать:
- Ты паршивая шлюха... Мне противно пачкать об тебя руки... Кому ты
нужна такая...
Лежа лицом к земле, она почувствовала, как его сильные руки ухватили
ее ягодицы. Пальцы подобрались к маленькому кружочку заднего прохода и
воткнулись в него. Эвелин скорчилась от боли... Он спустил брюки и вместо
пальцев вставил маленький, похожий на короткую сардельку, пенис. Она
завыла, порываясь отторгнуть это инородное тело. Член медленно, но верно
разбухал в ней, и тогда Фрэнсис, словно заведенный на всю пружину автомат,
начал биться о ее зад.
Грудь Эвелин терлась о грубую поверхность камня, соски поцарапались и
стали кровоточить. Она продолжала сопротивляться, металась, что было сил,
однако маленький, но тугой орган плотно сидел в ней, подобно накрепко
ввинченному болту. В изнеможении Эвелин затихла...
Он звонко шлепнул ее по ягодице, точно дал оплеуху.
- За что же ты пользуешься успехом у этих черномазых? Что они в тебе
нашли? В тебе же нет ничего особенного!
Он перевернул Эвелин на спину и снова вошел в нее, на этот раз уже в
исконно женское естество. Теперь он держал ее за бедра и толкал вперед и
назад по обдирающему камню, который был для Эвелин гигантской теркой.
Острые зубчики рвали кожу, камень окрасился кровью...
Фрэнсис отпустил ее бедра, но тут же схватил за груди. Его силы
иссякали... Но вот его тело содрогнулось от сладострастных спазм и
замерло...
Воспользовавшись этим, Эвелин попробовала выбраться из-под него. Но
отяжелевшее тело не поддавалось. Голова Фрэнсиса отвалилась в сторону,
Эвелин увидела его закатившиеся глаза и рот, жадно хватающий воздух. Лицо
лежавшего на ней мужчины было отвратительно перекошенным от застывшей на
нем гримасы...
Бессознательно Эвелин с